Лю...

И раз уж так сегодня случилось, что я зачем-то решила снова здесь что-то написать.

Напишу личное, об одном из самых моих любимых рассказов.

Простой рассказ современного автора, опубликованный в одном из литературных журналов.

Про любовь.

ЛЮ…

Нинка чистит картошку перед однорукой кастрюлей. Очистки – на пол. Чистит суматошливо, наспех обвязав порез обрывком кухонной тряпки: Сом сегодня не в духе.

Сом развалился на стуле у стены, слушает сквозняк. Чёрен. Не цветом, а изнутри как-то. Взгляд воткнул в старый таз на противоположной стене. Нижняя губа разбита, левое ухо торчит лиловым локатором. Локти разбросаны по столу и подоконнику так широко, будто он и впрямь пытается – развалиться.

Васька в прихожей зашивает кед. Делает вид, что зашивает, – давно уже управился, не хочет попадаться на глаза Сому. Васька видел, что произошло за гастрономом. Угрюмое Сомово «схлестнулся там с одним» на самом деле выглядело так, что этот «один», пузатый коротышка, дал Сому в ухо, сбил на землю и разъярённым хряком пробежался по нему от головы до зада. Теперь Сом наверняка сорвёт злость на нём с Нинкой. Васька вообще ушёл бы на сегодня, но две бутылки «Столичной» и три пива на кухонном столе... Наверняка, гад, сорвёт на нём с Нинкой. Васька заранее морщится. Слинять бы вовремя. Хотя... может ведь оторваться на малом. В последнее время взъелся на малого всерьёз.

Алёшка сидит на корточках в комнате за занавеской, щёки расплющил о коленки. Он с самого начала спрятался и сидит тихонько, не шелохнётся. Ноет и ледяным языком лижет спину сквозняк. Под окном собаки, которых стравливают дворовые мальчики, лают взахлёб, икают, лопаются от лая.

Сначала пришла одна Нинка, и он выбежал к ней, потому что хотел есть. Но Нинка принялась ругать его за то, что он покакал на пол.

– Я тебе, сучонок, что говорила, а?! В горшок, в горшок!

И хлестала. Алёшка понимал насчёт горшка, просто он не успел. Хлестала, но не очень сильно, Алёшка молчал. Потом она вытерла пол, вымыла ему попу. Походила, поворчала и достала банан.

– На... ешь...

Он заспешил к брошенному на угол софы банану, но тут дверь хлопнула – появился Сом. Алёшка убежал за занавеску и так и сидит здесь тихонько на корточках, сопит в коленки. Отсюда ему видно гладильную доску, баллон с солёными огурцами, свёрнутый ковёр и софу с жёлтым бананом на самом углу.

На кухне кричит Нинка. Она всегда кричит. У неё голос – как арматуриной по жестяной бочке.

– Прикинь, – обращается к Сому. – Хромая вконец оборзела. Я сёдня Хромой в бубен дала.

– В бубен? – вяло отзывается Сом.

Она рассказывает, замедляясь вместе с растущими книзу очистками, прерывается, когда очисток обрывается или когда нужно взять новую картофелину.

– Сука, бутылки мои попёрла. Я спрятала за жбан... ну не во что было сложить... Ага... Пока нашла кулёчек, вернулась – нету. А я ж, сука, видела – Хромая за углом лазила...

Сом слушает, не отрывая взгляда от таза, и в общем-то непонятно – слушает или нет. Закуривает, осторожно щупая фильтр битой губой. На запах приходит Васька. В одном кеде, второй несёт за вытянувшийся шнурок, словно дохлую крысу за хвост. Косится – очень хочется курить, но попросить он пока не решается.

– Во, зашил.

– Куда, на хер, в обуви! – рявкает Нинка.

Послушно разворачивается и уходит в прихожую.

Возвращается он вовсе босой, но по-прежнему с кедом на вытянувшемся шнурке и с прежней репликой:

– Во, зашил.

– Ну давайте, давайте, – Нинка суетится. – Садимся.

Представляет из себя хозяйку, для чего, отклячив зад, вращается туда-сюда вокруг оси, мечет на стол хлеб, соль, помидоры, в жирном ореоле и колечках лука селёдку на четвертушке газеты.

– Картошка скоро.

Но раздаётся звонок, и, гулко матюкнувшись, она бежит открывать.

Евлампиха.

Подходит к кухонной двери, но на кухню не заходит, останавливается у порога. Пять бутылок – две светлые повыше, три тёмные пониже – торчат, как башни. Нинка – по биссектрисе между Евлампихой и накрытым столом. Стоит, молчит нетерпеливо – мол, ну чего, чего?

– Я ж, Нин, узнала... насчёт логопеда, – начинает та. Сбивчиво, тягуче: – В понедельник, вторник и четверг... с утра до двух.

– Ясно.

– А нет, в четверг до пяти.

– Ясно.

– А то... если хочешь, я свожу.

– Старушка, решившись, уже саму себя подгоняет, подстёгивает словами: – Мне всё равно туда, ногу лечить. Хорошие там процедуры, помогают здорово. Ну и Лёшку свожу, а то что ж он так...

– Не надо, – обрывает её Нинка. – Сама свожу. В четверг. Сама.

Евлампиха переминается с ноги на ногу, качает головой. Хозяйка хмурится по той же биссектрисе между ней и столом. Васька, пощёлкивая большими пальцами ног, смотрит на баб. Сом начинает нервничать.

– Может, пусть Лёшка у меня переночует. – В этих её словах ни тени надежды. – А? Хорошо? Я его чаем напою, искупаю... Вы ж всё равно... это... – делает многозначительные глаза на натюрморт, – ...ужинать собираетесь.

– Иди, мать, – гремит Нинка. – Иди, Христа ради!

– Нин, ну ей-богу, пусть...

– Иди!

Она начинает движение к выходу, но потом возвращается, одной ногой решительно ступив за порог кухни, трясёт корявым пальцем в сторону Сома:

– А ты смотри мне, чтоб малыша пальцем не трогал! Смотри не смей, милицию вызову!

– Ну что вы, Екатерина Евлампиевна, – широко осклабясь, тянет Сом. – Ну что вы, – тянет слова как жёваную карамельку. – Ну раз сорвался, с кем не бывает...

Узнав голос Евлампихи, Алёшка радостно вздрогнул – моментально вспомнил про мишку, которого та недавно ему подарила. Он хороший. Он прячется за шкафом, чтобы не попасться Сому. Жёлтый мишка с одним выпуклым чёрным глазом, у которого есть зрачок и ресницы, и плоской серой пуговкой вместо другого глаза, пришитой крест-накрест. Мордочка со стороны пуговки слегка сплющена – он подмигивает.

Пока бубнила Евлампиха и рокотала Нинка, Алёшка, затаив дыхание, вынырнул из-под занавески, вытянул мишку из тайника, прихватил банан – и вот теперь сидит с ним в обнимку, тычет бананом в красный лоскут языка. Укрывший их тюль, горелый с одного краю, дрожит на сквозняке. Алёшка прижимается к мишке щекой.

– Лю... – повторяет он и с серьёзной нежностью заглядывает в выпуклый чёрный глаз и серую пуговку...

– Лю... – и кормит его бананом (ждёт, чтобы тот откусил, и только потом отводит руку).

– Лю...

Это его первое слово, но ни Нинка, ни Сом, ни Васька, ни даже Евлампиха об этом, конечно, не знают.

(Денис Гуцко)